— Но вы-то верите, что эта информация не сфабрикована для того, чтобы мы заняли жесткую позицию? И — таким образом — поставили наших симпатиков в трудное положение?

— Надо проверять. Времени на это не было.

— А возможности?

— Есть.

— Как вы думаете, близкое окружение покойного Рузвельта понудит Трумэна отмежеваться от его слов, сказанных в начале войны по поводу того, что помогать надо тому, кто будет выигрывать битву: одолеют немцы — немцам, возьмут верх русские — русским?

— Думаю, он готов сделать все, чтобы эти его слова были преданы забвению.

— А если ему помочь в этом? Если я сделаю все, чтобы помочь ему в этом? Как полагаете, будет он стоять за диалог?

— Не знаю.

— Хорошо, что ответили честно. Спросим Громыко. Скажите вот что: вы бы, лично вы, решились на переговоры с высшим гитлеровским военачальником, не поставив об этом в известность меня?

— Нет.

Сталин усмехнулся:

— А может быть, Трумэн добрее? Как-никак демократия, свободные выборы, полная гласность?

— Именно поэтому я бы на месте руководителей американской разведки подстраховался санкцией президента.

— «Именно поэтому», — хмыкнул Сталин. — Хорошо ответили. Не нравится наша демократия, а? Ладно, будем думать, как поступать. Не пришлось бы брать уроки у режиссеров Художественного театра: пусть научат, как вести себя за столом переговоров о будущем мира с тем, кто спокойно живет в том же городе, где его военные дружески принимают гитлеровского генерала… Документ мне оставьте… И продумайте, как можно получить более развернутую информацию… Видимо, из Испании? Впрочем, не мне вас учить профессии, поступайте, как знаете.

Штирлиц — I (Мадрид, октябрь сорок шестого)

Американец, подошедший к Штирлицу на мадридской авениде Хенералиссимо с предложением пообедать и поговорить о том, что может представить обоюдный интерес, был вполне доброжелателен; следов того волнения, которое обычно сопутствует операции похищения или ареста, не было заметно на его лице.